Лауреаты «Большой книги» в 2020 году

Лауреаты «Большой книги» в 2020 году
/home/bitrix/www/bitrix/templates/.default/components/bitrix/news/atheneum_ngonb/bitrix/iblock.vote/ajax/template.php:26: double(0)

10 декабря стали известны имена лауреатов Национальной литературной премии «Большая книга» по мнению читателей, а также были объявлены итоги голосования литературной академии.

Выбор академии:

1 место: Александр Иличевский, «Чертёж Ньютона»;

2 место: Тимур Кибиров, «Генерал и его семья»;

3 место: Шамиль Идиатуллин, «Бывшая Ленина».

 

Выбор читателей:

1 место: Михаил Елизаров, «Земля»;

2 место: Дина Рубина, трилогия «Наполеонов обоз»;

3 место: Алексей Макушинский «Предместья мысли. Философическая прогулка».


В этом обзоре расскажем подробнее о книгах, за которые проголосовали читатели. 

Больше всего читательских голосов было отдано роману «Земля» Михаила Елизарова. Вообще, Михаил Елизаров неоднократный лауреат главных отечественных литературных премий: в 2008 году он получил «Русского букера» за роман «Библиотекарь», в 2011 – финалист «Национального Бестселлера» за роман «Мультики», в 2014 году лауреат премии «Нос» в номинации «Приз читательских симпатий» за сборник «Мы вышли покурить на 17 лет», в 2020 – лауреат «Национального бестселлера» за роман «Земля».

Михаил Елизаров, «Земля», 2020  Земля.jpg

Роман «Земля» не простое чтиво: и тема, и сюжет, и персонажи, и язык книги, и концовка: всё требует от читателя готовности погрузиться и попытаться понять, чем же этот роман так заинтересовал многих литературных критиков. Кто-то из них находил параллели с пелевенским «Чапавев и пустота», кто-то увидел отсылки к «Криминальному чтиву» Квентино Тарантино, кто-то сравнил с Сорокиным, кто-то сказал, что эта книга - «первое в русской литературе масштабное осмысление русского танатоса».

Сюжет же романа построен вокруг темы смерти, для её раскрытия используется герой - работник кладбища, его подруга, их диалоги и многое другое. На более приземленном уровне можно сказать, что роман посвящён ожесточенному и откровенно криминальному переделу прибыльного похоронного бизнеса на локальном рынке подмосковного Загорска. Отягощённому к тому же драматической романтической коллизией между двумя братьями, старшим Никитой и младшим Володей Кротышевыми.

Цитата из книги:

«Дом был панельной девятиэтажкой конца восьмидесятых. Перед подъездом стояло с десяток машин. Я сразу обратил внимание на чёрный, заляпанный у крыльев грязью “лендровер”. Уж очень он выделялся среди чахлых детищ отечественного автопрома.

Отец принарядился: в костюме и с галстуком, разве что верхняя пуговка на рубашке была фривольно расстегнула. За минувший год он совсем поседел. Очки, которые отец раньше терпеть не мог, окончательно прописались у него на переносице. Он чуть прибавил в талии, но брезгливых морщин на лице однако ж стало меньше. Бабушка рассказывала, что отец порвал с утомлявшей его нервную систему государственной службой и зарабатывал исключительно вольным репетиторством.

— Проходи, Володька, — отец распахнул объятия, душисто выдохнув каким-то дорогим алкоголем. — Рад тебя видеть!

Я поставил пакет с “Аистом” на пол, и мы обнялись.

— Вот теперь мы в сборе — весь мужской комплект Кротышевых!.. — сказал он, подмигивая.

После изгнания отцовской Дианы уюта в квартире поубавилось. При ней свежо пахло каким-то чистящим средством, а теперь стоял дух разогретой пищи и мусорного ведра. Зато на стене в коридоре между прихожей и кухней висела унесённая от бабушки “Мельница” в облупившейся позолоченной раме. В комнате работал телевизор — какая-то музыкальная программа. Отец обычно не переключался с канала “Культура”. Но кроме негромкого оркестра в комнате звучали два невнятных голоса: мужской и женский.

— Никита, — отец молодцевато гаркнул. — Володька наш пришёл!

Я услышал истошный скрип стула по паркету, и буквально через несколько секунд в прихожей появился мой старший брат Никита.

Теперь ему было уже за сорок. Он если и отличался от себя шестилетней давности, то незначительно. Был широк и крепок, походка осталась тяжёлой, словно Никита каждым своим шагом сокрушал ползучее насекомое. Смешного заячьего чубчика больше не было, новый Никита брился наголо, и ему это очень шло. Вдобавок он носил очки в изящной стальной (а может, платиновой) оправе. Брат зубасто улыбнулся дорогущей керамикой. Некрасивый золотой запас из его рта бесследно исчез, как пропали и спортивные шаровары. Теперь на Никите были брюки дюралевого цвета и светлая шёлковая рубашка.

— Вымахал с пацана до мужика… — сказал Никита растроганному отцу. — Ну, здорово, брат Володя!

Наши ладони шлепком встретились — будто сцепились пасть в пасть два бойцовских пса. Пожатие у Никиты было железным, но и моё оказалось, в общем-то, не слабее. Никита чуть поднажал, я тоже.

В застеклённых глазах Никиты полыхнуло злым азартом — будто поднесли и быстро убрали нехорошую свечу.

— Жми! — приказал он. — Жми! — и сам стиснул мою кисть ещё крепче.

Чуть ли не полминуты мы азартно ломали друг другу пальцы, а затем, словно по команде, расцепились. Лицо Никиты порозовело, он одобрительно оглядел меня, затем излишне жёстко хлопнул по плечу, но сразу после этого обнял:

— Молодец, братик! Со мной обычно никто не тянет! Батя говорил, ты в стройбате служил…

Я не успел кивнуть. Насмешливый женский голос сказал раньше:

— Нет, в штабе писарем отсиделся.

Я повернул голову. Та, что стояла в дверях, была избыточно хороша. 

У этой белокурые волосы оказались короткими, зачёсанными наверх, мальчишескими хулиганскими вихрами, как у какого-нибудь сына полка, только не советского, а эсэсовского. Огромные глаза светлого оттенка — то ли серые, то ли голубые. Длиннющие, до бровей, ресницы. Сами брови не тощие ощипанные скобочки, а словно бы крошечные собольи шкурки, прилепленные над глазами. Бледная подростковая шея. Кромку маленького уха украшало созвездие пирсинга — серебряные гво́здики.

— Никит, — сказала. — Познакомь со своим братом.

Томно-липкий её, тянущийся взгляд опутывал, точно паучья секреция.

— Это Алина, — у Никиты от внезапной нежности даже просел голос. — Моя… э-э-э… Бать, как лучше сказать? Спутница?

— Ага, супница жизни… — она лениво передразнила его, чуть поморщив алый рот.

Отец, обычно сдержанный, неожиданно захохотал, будто услышал что-то удивительно смешное.

Она протянула мне тонкую кисть, улыбнулась белым, как из рекламы “Орбита”, ослепительным оскалом.

— Вообще-то, меня зовут Эвелина. Но Алина мне больше нравится.. — произнесла нежно, вкрадчиво, как лиса из сказки.

Я чуть коснулся её пальцев и побыстрей отдёрнул руку…

Высокая, тощая Эвелина-Алина. Узкие босые ступни — длиннопалые, с красным лаком на ногтях. Очень молодая — моя ровесница или, может, на год-другой старше. На ней были какие-то модные джинсовые лохмотья, открывавшие манную белизну тощих коленей. Футболка с растянутыми, долгими, как у Пьеро, рукавами чуть съехала с худенького плеча, обнажив вытатуированную кошачью голову — хорошо разглядеть рисунок я не успел, потому что Алина сразу подтянула ворот футболки…

Я видел, как Никита на неё смотрел — убийственно-нежным, звериным взглядом, точно приручённый изверг. Я вдруг понял, что и отцу она тоже пришлась по вкусу. Недаром он осанился, хорохорился, даже смеялся — это на него было совсем не похоже. Но если отец просто получал удовольствие от присутствия такой красотки, то я испытал лишь внезапное уныние: “Девушка, которая мне понравилась, принадлежит моему старшему брату”.

Мы прошли в комнату. Там всё было без особых перемен, разве что появился новый телевизор, и на стене, прям над обеденным столом, отец приспособил картину с кладбищем.

Сели за стол. Отец обошёлся универсальным гарниром из варёной картошки, прибавив несколько сортов колбасных нарезок, а содержимое рыбных консервов вывалил на блюдца — сардину или сайру. Было несколько покупных салатов из гастронома и просто мытые овощи.

Я, стараясь не пересекаться взглядом с Алиной, шлёпнул себе на тарелку комковатого пюре, добавил крабового салата, колбасы и маслин.

— Так ты в стройбате служил? — дружелюбно повторил вопрос Никита. — Давай, братик, за встречу… Вискаря? — подхватил тёмно-зелёную бутылку. — Бать, тебе обновить?.. Алиночка, винца?

Себе Никита слил остатки пузыристой боржоми. Подмигнул Алине:

— Киса… — Она с неудовольствием встала и принесла из кухни запотевшую бутылку с минералкой.

Брат пояснил с сожалением:

— У меня сухой закон. За рулём. Через час поедем уже».


Второе место у трилогии Дины Рубиной «Наполеонов обоз»: первая часть - «Рябиновый клин», вторая - «Белые лошади» и третья - «Ангельский рожок».

Дина Рубина в представлении не нуждается. Она - автор культовых романов, повестей, рассказов, эссе. Лауреат многочисленных российских и международных литературных премий. Книги Дины Рубиной переведены на тридцать девять языков. Наполеонов обоз.jpg

Преданные поклонники Дины Рубиной прекрасно знают, что именно она, как никто, умеет не только рассказать историю любви, но и добавить в неё таких красок и деталей, что у читателя не останется сомнений: все так и было. И кроме того, вымышленный сюжет непременно отзовется и в вас самих — каждый проходил через романтические отношения, каждый знает, как больно иногда расставаться, особенно с теми, к кому привязанность ещё не прошла.

Трилогия «Наполеонов обоз», пожалуй, самое многолюдное произведение Рубиной. Прозаик всегда стремилась населять свои романы и повести густо, с ювелирной точностью рисуя каждого героя. В новом же произведении каждый, даже эпизодический персонаж, становится важным звеном в общей цепочке событий, у каждого — собственная манера речи, мимика, жесты, продуманная и воссозданная с малейшими нюансами судьба. Сосед повзрослевшей Надежды Изюм, старуха Баобаб, отец Сташека, разлучница Светлана и даже случайно встретившийся на Надином пути хирург, который потом канет в небытие так же внезапно, как и появится, — все они частички одной большой мозаики, делающие роман кинематографично ярким.

Погружаясь в текст Рубиной, вы получите удовольствие, наблюдая за человеческими жизнями, вслушиваясь в каждую реплику, запоминая каждую черту. Более того, ни один из героев не будет ни однозначно плохим, ни однозначно хорошим, — и такой подход к созданию образов привлекает ещё больше. Ведь согласитесь, в реальной жизни все точно так же: нет положительных, нет отрицательных, все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

И ещё. Умение Дины Рубиной работать со словом — её особый талант. Именно он позволяет писательнице год от года придерживаться того самого неповторимого стиля, который так ценят поклонники.

Дина Рубина, «Наполеонов обоз». Книга 2 «Белые лошади», 2019

Горячая, густая сердцевина трилогии «Наполеонов обоз» по-настоящему раскрывается во второй книге романа «Белые лошади». Острое варево сюжета напоминает густую цыганскую похлёбку, которую варил в таборе Сташек, сбежавший с цыганами в поисках «любовного учения». И дух не перевести от сменяющих друг друга эпизодов, где любовь переплелась с предательством, взлёты счастья со смертельным прыжком героини с обрыва... Где белые лошади, сменяя одна другую, чутко ведут сюжет, колыша жемчужной гривой и вынося умирающую Надежду из реки на своей надёжной спине.

Дина Рубина продолжила цикл «Наполеонов обоз» книгой «Белые лошади». «Болезненный и стремительный» роман приоткрыл подробности трагичных отношений героев первой части.

Если первый том представлял собой завязку действия — зарождение любви двух героев, современных Орфея и Эвридики, то «Белые лошади» — пик в развитии отношений Аристарха и Надежды. Автор создает роман о великой любви, которую не всякому по плечу вынести. Стах и Надя оказываются её достойны. Писатель выстраивает потрясающие по своей выразительности любовные сцены, достойные войти в сокровищницу мировой литературы. Образы серебристой ивы, в объятиях которой росло и крепло чувство героев, колокольного звона, выводящего гимн возлюбленной, венчальных полетов на качелях над разлившейся водой не забудутся никогда. Белые лошади.jpg

 Цитата из книги:

«Потом ещё не раз и не два они будут сидеть у костра – в ночном или на рыбалке, переговариваясь или просто молча глядя в заполошное нутро огня… Третий пруд, тот, что поближе к Комзякам, примыкал к цыганской поляне; там и объезжали коней, и в ночное их гоняли.

Это благодаря Цагару он полюбит лошадей: научится с ними возиться, прилично держаться в седле, – научится, говорил Цагар, «лошадок разуметь». Цагар лошадник был сумасшедший, прирождённый; часто изрекал что-нибудь лошадиное посреди разговора, ни к селу ни к городу: «А то, что ахалтекинцы прибегают по свисту хозяина, – то фуфло, байки».

«Лошадь не собака, – уверял Цагар, – ей всё равно, кого возить, но если чувствуешь её, если ты к ней со всей душой… она всегда ответит».

Раз десять сходив с Цагаром в ночное, Стах уже многое знал: что лошадь боится резких движений: взлетевшего воробья, собаки, выскочившей из кустов; шарахается от контрастных по цвету предметов: чёрного шланга в зелёной траве или красной варежки на снегу. И в то же время её можно ко всему приучить – даже к выстрелам над головой.

Однажды Цагар позвал его смотреть на объездку табунного молодняка. «Три двухлетних жеребца, – сказал, – приходи, будет классно. Мы чуток запоздали, но Николай в этом деле – спец, он их обратает».

Когда Стах явился на поляну, одна из лошадок была уже в «бочке» – носилась по кругу внутри огороженной высоким дощатым забором площадки. Старший брат Цагара Николай, стоя в центре круга, хлестал жеребца бичом.

Казалось, это никогда не кончится: взмыленный жеребец бежал по кругу, роняя пену с губ, над ним щёлкал бич, огуливая то круп, то спину. Но едва жеребец делал шаг к центру площадки, бич замирал в воздухе… Так постепенно он приближался к Николаю, стоявшему в центре площадки с бичом в руке. Наконец приблизился настолько, что тот достал из кармана брезентовой куртки половинку яблока и протянул его жеребцу… А жеребец стоял, бурно дыша, и мокрые бока ходили, как кузнечные мехи.

– Вот теперь, – возбуждённо проговорил Цагар, и чернущие его глаза азартно сверкали, – теперь можно надевать недоуздок и начинать объездку.

У него у самого была Майка, обожаемая лошадь – некрупная, но прекрасно сложённая кобыла арабо-орловских кровей, родом с Шаховского конного завода. Когда Стах увидел её впервые, в сумерках, Майка показалась ему призрачно белой, волшебной, почти мифологической – как Пегас… Бежала вдоль кромки пруда по воде, высоко вздымая ноги, красиво и гордо наклоняя голову на крутой шее – глаз не оторвать: белая кобыла в чернильно-звёздной ночи… Но Цагар сказал, что чисто белых лошадей не бывает, они рождаются «мышастыми», потом становятся серыми в яблоках и лишь с годами светлеют, «выстирываясь» до белизны. Майка была редкого, жемчужного окраса, кожа – как у липициана – розовая, и глаза невероятные: светло-зелёные. Половинка арабской крови одарила её не только бешеным темпераментом, но и кошачьей гибкостью движений, и мягким аллюром. А характер был прямодушный и отдатливый: бежать могла до полного изнеможения, если не остановить. К Цагару она попала через третьи руки и, несмотря на молодость, успела натерпеться от жестоких людей. Завидев седло, нервничала, принималась «стрелять» задними ногами, да так мощно, что в досках забора оставались круглые дыры от ударов копыт. То и дело закусывала трензель и пыталась убежать – неважно куда, лишь бы подальше… Почти месяц у Цагара ушёл на то, чтобы лаской убедить красавицу: никто её бить и гнать отныне не станет. «Знаешь, – рассказывал, – я никого к ней не подпускал, всё сам: чистил, кормил, расчёсывал, косы в гриве заплетал… Разговаривал как с человеком, и она мне поверила – голосу, рукам, – моей стала! Когда отец увидел меня на Майке – на брошенном поводу, – он прямо остолбенел: поверить не мог, что это та самая бешеная кобыла…»

Позже, скучая по родным местам и вызывая в памяти запахи Мещёры, одним из первых Стах вспоминал терпкий конский дух, солоноватый запах взмыленной лошадиной шкуры и душновато-сладкий запах прогретой солнцем Майкиной жемчужной гривы, всегда любовно расчёсанной рукой Цагара».

 

Алексей Макушинский «Предместья мысли. Философическая прогулка», 2020

Перед нами – философическая прогулка Алексея Макушинского по местам, где жили главные «герои» книги – Николай Бердяев и французский теолог Жак Маритен.

макушинский.jpgВ этой книге автор вспоминает и цитирует поэтов, философов и художников (среди них: Лев Шестов и его ученики, Роден и Рильке, Шарль Пеги, Марина Цветаева, Альбер Камю), то и дело выныривая обратно в современность и с талантом истинного романиста подмечая всё вокруг – от красных штанов попутчика до фантиков на полу кафе.

Несмотря на то что жанровое своеобразие книги определить сложно, не будет ошибкой сказать, что данный текст – это большое литературно-философское эссе, созданное автором в процессе неторопливой прогулки по Парижу и его окрестностям. Как это часто бывает, прогулка сопровождается внутренним монологом, который, впрочем, представляет собой не столько внутреннюю рефлексию автора с традиционным осмыслением событий прожитых лет, сколько экзистенциальное общение с личностью, пожалуй, самого успешного философа русской эмиграции – Н.А. Бердяева. И это «общение» автора с Н.А. Бердяевым транслируется ровно в той форме, в которой вообще возможна коммуникация с философом ушедшей эпохи.

Читать такую прозу – труд, вознаграждаемый ощущением удивительной полноты мира, которая, как в гомеровские времена, ещё способна передаваться с помощью слов.

Цитата из книги:

«Призыв и прорыв к свободе – вот что было главное в ту далекую пору, не потому лишь, что мы жили в очень несвободной стране. Да речь и шла не о политической свободе, во всяком случае, не только о ней, о ней не в первую очередь. А, собственно, о какой же? Сказать: о «внутренней» или «тайной» – значит ничего не сказать. И вовсе не была она только тайной и внутренней, эта искомая нами свобода. Но это была свобода в каком-то всеобъемлющем, преображающем жизнь смысле, включавшем в себя и внутреннее, и внешнее, и тайное, и открытое, свобода в том изначальном, ни к чему другому не сводимом, ни из чего не выводимом смысле, в каком она и предстает у Бердяева. «Меня называют философом свободы, – пишет он в „Самопознании”. – Какой-то черносотенный иерарх сказал про меня, что я „пленник свободы”. И я действительно превыше всего возлюбил свободу. Я изошел от свободы, она моя родительница. Свобода для меня первичнее бытия. Своеобразие моего философского типа прежде всего в том, что я положил в основание философии не бытие, а свободу. В такой радикальной форме этого, кажется, не делал ни один философ. В свободе скрыта тайна мира. Бог захотел свободы, и отсюда произошла трагедия мира. Свобода в начале и свобода в конце. В сущности, я всю жизнь пишу философию свободы, стараясь ее усовершенствовать и дополнить. У меня есть основное убеждение, что Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу. Лишь свобода должна быть сакрализирована, все же ложные сакрализации, наполняющие историю, должны быть десакрализированы. Я сознаю себя прежде всего эмансипатором, и я сочувствую всякой эмансипации».

И хочется закончить этот обзор строками Велимира Хлебникова:

«Свобода приходит нагая,

Бросая на сердце цветы,

И мы, с нею в ногу шагая,

Беседуем с небом на ты».

Комментарии 0

Добавление нового комментария
Чтобы оставить свой комментарий, вам необходимо авторизоваться.
Дата создания: 2020-12-11 19:20
Дата изменения: 2020-12-11 19:42